Мы с Урсулой провели немного времени вместе.

Я сказал ей: "Помнишь мои слова? Я говорил: "Я не уверен что смогу любить ученого как мужчина любит женщину"? И ты помнишь, как это омрачало лучезарные перспективы? И где они теперь, эти перспективы? Если я не могу поцеловать ученого, как это объяснить на языке науки?"

Она посмотрела на меня с любовью и сказала: "Это можно объяснить так: сердца наши тяготеют одно к другому, а рассудки – отталкиваются, как ты говорил."

"Да, именно! И из-за этих досадных недоразумений мы не можем любить друг друга, поскольку прошло уже несколько дней, а мы так и не преодолели эту преграду."

"Ладно," сказала она по-деловому, (прямо как директор!?) "поживи с неделю в лимоновой роще, вдохни свежего воздуха и стой к ветру в профиль, чтобы он залетал тебе в ухо и выдувал оттуда всякую ахинею. А я обещаю, не стану заниматься наукой, и мы потом попробуем еще раз, когда рассудок во мне чуть-чуть ослабеет, а в тебе чуть-чуть окрепнет."

Что мне оставалось делать? Я пошел к берегу. Я, надо сказать, упустил некоторые факты из виду, многие из них были существенными, и теперь я, например, не знал, где нахожусь – то ли в Африке, то ли еще где. Тот дом, где мы жили, он был на берегу песчаной лагуны, это я видел собственными глазами, а остального - не знал. Как я мог упустить все это из виду?

Я лег под лимонным деревом и наблюдал закат красного тропического солнца, как оно тонет в мареве у горизонта и медленно гаснет, а черные силуэты пальм роняют кокосовые орехи в пенные волны прибоя… Я исполнился блаженством и негой. Блажен, кто верует, так, кажется? Я верил, в свою очередь, в наше с Урсулой светлое завтра (завтра восьмого дня следующей недели, разумеется), когда я смогу, преодолев остаточное сопротивление в наших головах, слиться с ней в поцелуе.

"Остаточное сопротивление," пришло в мой легкий ум с последними лучами, "что это такое? Я не буду выяснять причину его возникновения, пока. Мне не дает покоя вот что: почему полная умных мыслей ее голова отталкивается от моей пустой башки?"

Меня учили (я вообще никогда ничему не хотел учиться, но это запомнил) – противоположности притягиваются. Плюс притягивается к минусу, и тому прочее. "Так почему," задумался я, подставляя ухо свежему ветру, "почему же в данном случае все выходит иначе?"

Я вдруг подумал о чем-то странном – мне пришло в ум, что мы делаем все не так. Такой метод, какой предложила она мне, неверен. Она, как ученый, должна была понять это еще до того, как предложила его!

Я отдернул ухо от ветра и закрыл уши ладонями. Я побежал к ней изо всех сил и стучал, колотил в дверь, я вломился внутрь и бросился в ее кабинет. А она, стерва, сидела за книжками, в очках и с компьютером.

"Отлично!" сказал я, запыхавшись, "я там в лагуне, среди лимоновой рощи продуваю свою голову вечерним ветром и смотрю как пальмы роняют кокосовые орехи в пенные волны прибоя, а ты тут сидишь за книжками, в очках и с компьютером! Нет, я конечно рад, поскольку оттого, что ты умная, а я дурак, наши головы должны притягиваться, а не наоборот, но умные книжки ненавижу с детства."

"С чего ты это взял?" заинтересовалась она, сняла очки и закусила дужку.

"Что – взял? Ах, про законы всемирного тяготения и теорию магнетизма, или как это там? Мне на минуту показалось, ты захотела избавиться от меня."

Она засмеялась: "Зачем мне избавляться от тебя? Не для того я везла тебя сюда."

"А для чего?" рассердился я, "мне здесь худо. Я, конечно, восхищен и очарован, и силуэты пальм, роняющие кокосовые орехи в пенные волны прибоя – вообще чистая поэзия, но в основном это место меня удручает и загоняет в депрессию. Как мы сюда попали?!"

Она утомленно подняла глаза к потолку и задумалась. (Как бы отделаться от него?). Она одела очки обратно и достала из кармана телефон.

"Вова? Приезжай сюда и забери моего Жака на охоту или на рыбалку, в общем подальше, и развлеки его." Она положила телефон.

"Вот ты как!" обиделся я и сел в кресло напротив. "Я ради тебя готов был целую неделю лежать в лимоновой роще и смотреть, как силуэты пальм роняют… в общем, ты поняла. Я поеду на охоту, ладно. Но прежде я хочу проверить, сможем ли мы теперь, абстрагировавшись от действительных противоречий между нашими рассудками…"

Она вся сморщилась от этих слов, как будто съела лимон. Вдруг села мне на колени и поцеловала меня. Я размяк и заметался (душевно). Я не хотел на охоту, я также понял, что она директор! Мне было больно и слезы душили меня изнутри. Мое сердце разрывалось, а рассудок безмолвствовал. Почему я понял, что она директор? Я догадался по ее повадкам, что она директор. И теперь мне ничего не оставалось, как уехать подальше от нее, в бунгало, с охотниками на крокодилов и погибнуть в неравной схватке с зубастым зверем.

Почему я не рассыпался в пыль или песок еще там, где коварный чугунный ублюдок обхитрил меня?! Я был и остаюсь хламом.

"Так ты директор?" спросил я ее прямо и громко.

Она сняла очки и обвела меня удивленным взглядом.

Я больше не любил эти глаза. Пускай сердцем она была женщина, пускай наши сердца тяготели и она душой любила меня – она вышла за рамки. Ученого я не мог любить, как мужчина любит женщину, а директора мне и видеть не хотелось.

Я отвернулся и сказал: "Не хочу видеть ни директора, ни ученого! И тебя не хочу видеть вдвойне. Я могу простить тебе ученого за твою любовь и за то что сердцем ты – женщина. Но в результате я все равно не хочу тебя видеть, потому что какая разница, не хочу я тебя видеть просто или вдвойне!"

Она махнула рукой и отвернулась, а я хотел утащить компьютер, пока она не видит, но сзади подкрался Вова, орангутанг, и за ноги вытащил меня вон из комнаты.

Это был человек-примат. Мы сидели за покером несколькими часами позже, в бунгало.

Он сказал: "Марина сказала: завтра будет охота. И ты поедешь, Жак."

"Я не Жак," равнодушно возразил я, ставя еще монету, "зачем она выдумывает? Хотя, впрочем, мне все равно."

"Марина сказала: ты – Жак, значит Жак и есть." Прорычал Вова и воззрился на меня.

"Пусть. Пусть." Кивнул я, и посмотрел в карты. "Я - пас. А кто это – Марина?"

Вова помрачнел, и я поспешил рассмеяться, правда вышло довольно глупо.

Очевидно Марина – это была Урсула, я просто вычислил это логически. Больше некому было быть ей. Вова еще несколько раз глянул на меня исподлобья и мы начали следующую игру. Его лучше было не злить, – это было бы невыгодно для меня.

Из-за карт я стал разглядывать Вову, и никак не мог понять, обезьяна он, или не обезьяна. Если он обезьяна, орангутанг он или горилла? Как назло я позабыл все их признаки.

"Не безумствуй!" сказал мне ум, "ты, олух, если даже и позабыл все их признаки, то признаки человека прямоходящего разумного должны быть тебе знакомы?!"

Я взял себя в руки и посмотрел на Вову пристально.

"Че уставился?" воззрился он на меня.

Он взял меня за голову и толкнул так, что я перевернулся на стуле и свалился на пол. Он заржал.

"Вот те фул хаус!" рыкнул он, хлопнул картами об стол, сгреб деньги и провалил куда-то.

Я пополз к двери и выполз наружу.

"Если уж обезьяна обыграла меня в покер, - пришло мне в ум, - значит, я и есть хлам."

Грустные были эти мысли. "Проклятые тропики!" воскликнул я в сердцах. "Как они покалечили мою душу! Что хорошего произошло с тех пор, как я попал сюда?! Да совершенно ничего хорошего. Ну, да, силуэты пальм, конечно, роняли кокосовые орехи в пенные волны прибоя, но кроме этого, сколько зла я испытал! Меня обыграла в покер обезьяна, меня поцеловал директор. Что еще может произойти, какая мерзость!?"

Уж лучше я вернусь обратно в лимоновую рощу, и буду лежать там недвижимо и молчаливо, как живой укор, как указующий перст, как памятник злодеяниям этих мерзавцев, ученого и директора! Ученого, которого я мог простить ей за ее любовь и за то, что сердцем она была женщиной, и директора, которого я ей не простил и никогда, наверное, не прощу за его поцелуй, насильно данный! Можно его так назвать? Можно, по моему убеждению. Я говорил: я не смог бы поцеловать директора, я знаю это наверняка! Мог ли я думать, что директор поцелует меня прежде, чем я разоблачу его в ней!? Я, конечно, подозревал… но, если бы я знал наверняка что она – директор, дал бы я ей поцеловать себя!? Ни за что бы не дал! Так что я был поцелован директором насильно, а хуже такого оборота еще со мной не случалось.

Так что я доползу до лимоновой рощи и лягу там, как мертвый, и стану питаться незрелыми лимонами, а на закат и на силуэты пальм вообще смотреть не буду. И пение райских птиц слушать не буду, а буду кидаться в них надкусанными лимонами, а ночью я буду истошно напевать "Аве, Мария", или еще что похуже, пока меня не погрузят в серебристый самолет и не вернут туда, откуда взяли. Даже если теплый бриз и не овевал меня там, и прибой не лизал мои ступни, со мной не происходило таких ужасных вещей.

Я дополз в лимоновую рощу прямо к закату.

"Закат." Думал я, "но птицы не поют, странно, и бриз не овевает, и прибой делся куда-то. А силуэты пальм – они не роняют кокосовых орехов. Может быть оттого, что прибой делся куда-то, и нет пенных волн, и им некуда их ронять? А, может быть, они уже уронили их все, и прибой от этого утих и делся куда-то? Но почему птицы не поют? Потому ли, что бриз не овевает, или бриз не овевает из-за того, что птицы не поют?"

Уныние постигло меня. Минуту назад я проклинал и птиц, и бриз, и пенный прибой, я хотел повернуться к ним всем спиной и жевать лимоны, и петь "Аве Мария", но теперь и лимонов тоже не было, и нечего было жевать. Все, чем я мечтал досадить ученому с директором, ушло. Только силуэты пальм стояли, и закат продолжался. Я на всякий случай повернулся к ним спиной и запел "Аве Мария". Но, оказалось, я не знаю слов. С этим еще можно было каким-то образом бороться, но я и мотива не знал, а еще чего похуже - тоже не знал.

"Что ты здесь лежишь, как Богом забытый?"

"Ты кто?" оглянулся я, вглядываясь в лимоновые заросли.

"Я – Жак." Некто в красных шортах со спасательным поплавком в руках вышел и сел передо мной, и протянул мне руку.

"Я тоже Жак," я пожал ему руку, "ты спасатель, Жак? Я бы не спрашивал, но этот остров – директора и ученого, и спасать тут некого, такие как они в воде не тонут. Можно спасать только Урсулу, но стал бы ты спасать ее одну?"

"Кто это?!" удивился он, "и кто это такие - директор и ученый?"

"Дубина!" подумал я, "протри глаза!" А вслух сказал: "Не важно. Я, наверное, наврал про директора и ученого. Я еще наврал что я – Жак. Я никакой не Жак, на самом деле."

"Ясно, не Жак!" самодовольно усмехнулся Жак, "Жак - это я."

Никакой он был не Жак, я сразу не поверил, а скорее всего какой-нибудь Хулио или Мигель, или, на худой конец, Пол.

"Так ты работаешь на директора, вернее, на Урсулу? На Марину? Как ее там?"

"Я ни на кого не работаю." Самодовольно сказал он и пригладил черные мокрые волосы, "я живу на вилле вместе с Лолитой."

"А…" кивнул я, "пусть. Я такой не знаю. И как вы там?"

"Прекрасно!" подмигнул он мне, "лучше не бывает. Если бы она не была ученым и директором, было бы еще лучше."

"Дурак," подумал я, "если лучше не бывает, как может быть еще лучше?" А вслух сказал: "Надо же! И она – тоже?! Тут прямо остров директоров и ученых. Уходи от нее, Пол. Она-то может сердцем и женщина, но ученый и директор в ней не дадут тебе житья."

Он захихикал, как-то гнусно, и уставился на меня. Его что-то явно забавляло. "Что-то этот засранец задумал," пришло мне в ум. Мне это не понравилось.

"А знаешь, ты – настоящий неудачник," вдруг выдал он, "мог бы ездить на Феррари и играть в гольф с Майклом Дугласом, но ты все это просрал – лежишь тут, в лимоновой роще, как хлам."

"Ты это к чему?!" подскочил я, усмотрев в его словах странный подтекст, "что ты хочешь этим сказать? Если ты, прощелыга, такой гнусный Альфонс - ступай себе, езди на своем Феррари, играй в гольф со своим Майклом Дугласом! А меня, меня-то не трогай, дай мне жить в согласии со своей душой и совестью!"

"Живи, живи!" ухмыльнулся он, отойдя в сторону, "валяйся в лимоновой роще, пока я не шепну Лолите на ушко, и тебя не отправят бандеролью в Пекин."

"Почему – в Пекин?!" недоумевал я (в уме). "Ты мне угрожаешь, Пол?" спросил я его, "отвечай начистоту, что ты задумал?! Быть может ты и не спасатель вовсе?"

Он снова захихикал, еще гнуснее. Он точно потешался надо мной.

"Какой ты догадливый! Так вот, я – это ты. Пока ты играл в покер с этой обезьяной, я уже назвался тобой и живу среди богатства и роскоши с моей Лолитой!"

"Ах, с Лолитой!.." воскликнул я, "теперь я догадался! Но не радуйся, Пол! Подожди денек-другой, когда она вытащит голову из компьютера и своих книжек, она сразу увидит что ты – это отнюдь не я!"

"Какой наглец!" пришло мне в ум, "заявился ко мне в моменты грустного созерцания, когда я слаб и подавлен, и заявил такое! Что мне теперь делать, бить его или бежать к Лолите? Или бить и только потом – бежать? Или просто бить и не бежать вовсе?" В любом случае его приходилось бить. Я задумался.

"Эй!" сказал я ему, "давай прекратим это безобразие! Ты – не я, и быть мной не можешь! Посмотри, ведь ты даже не похож на меня. Прикинулся бы получше, гаденыш, если уж взялся за такое дело. Разойдемся по-хорошему, и не прольется кровь, я - обратно к Урсуле, то есть к Лолите, а ты, пока она тебя не вычислила - отсюда вон."

"Ха!" усмехнулся он, "как же! Я как две капли воды на тебя похож, и я – лучше тебя. Ты – хлам, ты и изъясняться красиво не умеешь, и танцевать не умеешь, и манго есть не умеешь, и Феррари водить не умеешь. В гольф ты играть не умеешь, тебя даже водитель грузовика обыграет, а Майкл Дуглас – подавно. Даже спасать ты не умеешь, что ты вообще умеешь?"

Надо признаться, он меня озадачил своим вопросом. Мне снова нечего было противопоставить, как тогда, тридцать девятому фирменному поезду. Черта с два он чего-нибудь сам умел, этот Пол, но я-то – чего умел? Умел, конечно, быть парадоксальным подобием хлама физического, не способного к разрушению, что было утверждено самим Господом Богом, но кроме этого – ничего толком не умел. Я проиграл в покер обезьяне – что после этого я мог сказать? Мне надо было, чтобы не потерять лицо, что-нибудь ответить этому никчемному Полу, но я, как назло, ничего не умел. И я решил импровизировать.

"Когда ты еще в пеленках буксовал, Пол," сказал я весомо, "я умел произвести пуск ракеты из окна седьмого этажа с тыквой на борту. Он был, благодаря мне, прост в своей сути, хотя и очень, очень сложен, и был объясним лапидарно."

Последнее слово я специально усилил. Все равно этот недоумок не додумается до такого, пусть он думает, что это – ученый термин.

"Да ладно!" усмехнулся он, хотя это "лапидарно" его поколебало.

"Ты мог бы, Пол, произвести такой пуск?!"

Он нахмурился.

"Не мог ты ничего! А я вот – мог, и умел. И на фоне общего возрастания техногенного кретинизма – произвел. И она упала прямо в клумбу!"

"Что?!" воскликнул Пол.

Я спохватился: "Как – что?!" и свысока глянул на него, "груз упал. Ракета сбросила его в клумбу, это была своеобразная мишень. Это была тыква, которую ракетный носитель нес на себе и успешно реализовал в отмеченный сектор."

Пол нахмурился, почесывая затылок. Я торжествовал. Все было кончено для него раз и навсегда, и он топтался на месте, не решаясь уйти или остаться.

"Бедный дурак," подумал я, "он хоть спасать умеет, а я, рухлядь, ничего не умею, только врать и выдумывать околесицу. Но он, конечно, заслужил такое наказание за свою подлую продажную сущность. Он мог только спасать, но хотел ездить на Феррари и играть в гольф с Майклом Дугласом. Он все поставил на карту, он переплыл океан, нашел мою Урсулу и уже подумал, что его мечты сбылись… Бедняга, он хотел дотянуться до луны, но я вышиб табуретку из-под его кривых волосатых ног."

Не знаю, откуда во мне столько жалости. Другой бы на моем месте - что сделал бы? Вова, вот орангутанг, что сделал бы? Убил бы его сразу, и съел. А старина Вуди? Пустил бы ему пулю в лоб и повесил его на рогах над воротами, чтоб знали. А Майкл Дуглас – что бы с ним сделал? Проломил бы ему череп клюшкой для гольфа, ни слова не говоря. Даже чугунный подонок Гена бы как-нибудь выбрался из своей железной дороги, и задавил бы его. А я? Я даже не побил его, потому что я по-своему сочувственно отнесся к этому нахалу. Жалость – вот что делает меня слабым. Если бы старина Вуди вышел бы сейчас из лимоновых зарослей и вложил бы в мою руку свой "Смит энд Уэссон" - пустил бы я пулю в лоб этому гаденышу? Нет, не пустил бы. А если бы старина Вуди предложил мне вздернуть его на воротах? Тоже бы не согласился, потому что такой акт насилия отнюдь не успокоил бы меня, а только удручил бы. Этому незадачливому Полу еще предстоит долгий путь домой, а приплыл он аж из Брюсселя, так что он, как тридцать девятый фирменный поезд, вполне может активно устареть на полпути, и устареть идеально – тоже может, одно другому эти понятия не противоречат, в пасти акул или под колесами грузовика на Веерштрассе. Пусть же Господь Иисус распорядится его судьбой по эту сторону врат Эдема, и по ту. Я же – возвращаюсь к моей Урсуле.

"Куда?!" рявкнул Вова, орангутанг, когда я подкрался к воротам.

Я залез внутрь, а он остался снаружи, и я закрыл ворота и бросился бежать. Он проломил ворота головой, вбежал и погнался за мной.

Мне в жизни не было так страшно! Я хотел только увидеть Урсулу, и чтобы она остановила это чудовище.

"А если она не узнает меня?!" я ужаснулся, "что тогда будет?!"

Я припал к двери и стал колотить в нее и кричать.

"Урсула!!! Урсула!!! Открой мне, милая подруга, иначе я устарею и активно, и идеально, и насовсем!!!"

Я повернулся и прижался спиной к двери. Вова бежал прямо на меня, оскалив пасть и рыча. Я вытянул руги вперед и не своим голосом завопил: "Вова!!! Вова!!! Это – я!!! Это – я!!!"

А он набежал на меня и вместе со мной проломил двери.

Я пополз. Он схватил меня и хотел растерзать.

"Вова!!!" услышал я крик Урсулы, "не надо! Это же Жак! Оставь его в покое!"

"Нет!!!" ревел Вова, "это не Жак!"

Урсула схватила его за загривок и оттащила в сторону. Отряхнув руки, она вставила руки в боки и оглядела меня.

"Какой ты грязный!"

"Ничего себе – грязный! Видела бы ты меня, когда я пел в лимоновой роще "Аве Мария", - вот тогда я был грязный, а теперь это всего-то пережитки былого."

"Помойся." Сказала она и напялила очки, "совет директоров в девять, и я возьму тебя с собой, чтобы ты пообтерся."

"Совет директоров?!" воскликнул я (про себя), "да что это такое?! Пообтерся?!" Я вскрикнул: "С директорами-то?!"

"Да." Она напялила на себя еще и директорский костюм.

И ручку сунула в карман, я знаю, так все ученые делают, и сказала: "С директорами и с учеными."

"И с учеными?!" задергался я и оглянулся на дверь, но там сидел Вова на корточках.

Я отбросил мысль о побеге и поплелся в душ.

"Ладно," пришло мне в ум, "если уж я наступил на горло собственной гордости (хотя она и без того давным-давно издохла), и вернулся к директору и ученому, стоит ли мне беспокоиться о том, что со мной будет дальше? Я, вероятно, как был, так и останусь хламом навсегда, так что хуже уже не будет."

Но по дороге я засомневался, замялся и сел в углу, в ванной. "Иди в душ, остолоп," приказал мне ум, "иди, без всяких разговоров! Или ты, олух, забыл Вову, орангутанга? Уж он-то тебе намылит шею, если разыщет тут, в углу. Эта женщина, она только сердцем – женщина, а рассудком – ученый и директор. Она натравит обезьяну на тебя!"

Да, я согласился со своим умом, хотя мне это стоило сил, встал и вымылся.